Книги

В САДУ У СТАРЫХ ЦВЕТОЧНЫХ ФЕЙ

Сумку-тележку везла Танюша. Она была младшей. Кате еще летом исполнилось восемьдесят три, а Танюша отпраздновала юбилей на прошлой неделе – символ бесконечности с ноликом. Как молодые ещё женщины начинают трепетать в тридцать и задерживают вдох на сорокалетие, так же и Танюша со смущением и грустью примерила на себя девятый десяток. Племянница Ляля заехала с утра за своими старушками – матерью да тёткой, и они по традиции отправились на Измайловский вернисаж выбирать подарок. Что выбрали, Танюша никак не могла припомнить, мешали толпящиеся гурьбою подарки прошлых лет – картины, корзины, картонки...

- А дорогу-то отладили! Ямы, смотри-ка, присыпали, – заметила Катя, с удовлетворением оглядывая мутно поблескивающий просёлок.

Её уверенный бас ободрил Танюшу, она перехватила ручку сумки, и пошла твёрже. Ко влажной глине прилипли цветные листья, да так художественно, будто поутру, пока дорога пуста, кто-то нарочно расклеил их по свежему глянцу слякоти. Такие же листья нарядно и густо, топорщась иглами кленовых звёзд, облепили колёсики сумки. Катя, время от времени останавливала сестру и сбивала их палкой.

Пока шли со станции, не менее дюжины машин прошуршало мимо по грунтовке, а один молодой человек лет шестидесяти притормозил и, опустив форточку, предложил подвезти дам.

Сёстры отказались. Хотелось последний раз в этом сезоне пройтись по лесной улице, и, может быть, что-то особенное приметить на память. К тому же, надо было проверить: родила ли желтая кошка, живущая под бытовкой у магазина. В конце августа она была на сносях. Танюша везла ей рыбку.

Садовый участок дали отцу Танюши и Кати, директору школы, сразу после войны. И даже то досадное обстоятельство, что все без исключения соседи были школьными учителями девочек, не помешало сёстрам влюбиться в отрез отвоеванной у леса земли.

Ничего примечательного не было на восьми сотках, кроме одной молодой липы да букета худеньких берёзок – пять розовых стволов пучком росли из одного корня. В лесу Танюша нашла и выковыряла прямо руками, без лопатки, куски травянистого дерна с листьями земляники, неумело приладила вокруг берёз. С тех пор у них на участке не переводилась лесная ягода. На следующий год Таня поселила на краю перепаханного участка ромашку, колокольчики и лесной щавель, а кювет заполонила незабудками. Незабудки так разрослись в канаве, что некоторые чудачки стали воображать - это течёт по нему небесно-голубая вода. Катя фыркала на затеи сестры и помогала отцу взращивать яблони и смородину.

Сёстры были разными с детства. Катя в праздник, гуляя с одноклассниками в городском парке, на «слабо» облила белый китель милиционера морсом. «Это чтобы уважали! – объяснила она расстроенному отцу, - Надоели: то дразнят, а то списывают!» Танюша бы никогда не решилась на подобное.

Противоречивые Катины дарования - быть лучшей в классе по алгебре, выступать на комсомольских собраниях, отстаивать честь школы в сборной по волейболу и блистать на вечерах - были не свойственны младшей сестре. Даже драмкружок Танюша бросила через пару занятий – из робости. А рисунки свои и подавно не показывала никому.

Зато у неё был велосипед. Он достался ей от папиного друга-фронтовика. После ранения в колено велосипед стал ему ни к чему. Танюша летала по дачному посёлку, как птица, и, высмотрев из гремящего педалями поднебесья укромную полянку, мостик над канавой или иной «мотив», приземлялась на этюды.

Налево от дороги, где нынче переулок Третий Лесной, была роща. В ней изо дня в день паслась белая козочка, очень гармонировавшая с берёзами. Лет пять назад, Танюша обнаружила и рощу, и козу в папке со старыми документами – рисунок на желтом листе со следом раздавленной земляники, похожим на засохшую кровь. Но в спекшейся ягоде, как в зародыше, хранится летний день, семейный обед. Катя дразнится, папа в целом хвалит и лишь немного критикует рисунок… А щи были щавелевые, с яйцом, и чёрный хлеб, ещё тёплый, купленный прямо с грузовика.

Танюша, перехватив сумку-тележку другой рукой, замедлила шаг, чтобы не проскочить слишком быстро таинственный поворот своего детства. Третий Лесной был присыпан гравием вперемежку с листвой. Над заборами из профнастила – будто бумажные, раскрашенные желтой гуашью, кроны яблонь.

Если б можно было приподнять край сегодняшнего пейзажа и подглядеть предыдущий рисунок в стопке, то забор углового участка был бы уже не железным, а штакетным, голубеньким... – Танюша улыбнулась и чуть нагнула голову – словно под гравием переулка и в самом деле сохранились целы-невредим прежние времена. Уж конечно, где-нибудь в середине той вечной пачки рисунков, найдётся роща с козой и земляникой, и прислоненный к берёзе велосипед, и сама Танюша в Катином платье горох.

- Таня! А Ляля здесь что ли грохнулась? – пробасила сестра, указывая палкой на Третий Лесной.

Танюша присмотрелась. Верно! Именно здесь, лет сорок назад (В ту пору Танюшин конь как раз перешел к племяннице) сёстры, прискакав наперегонки, нашли в кювете обломки велосипеда и Лялины… - нет, не обломки, слава Богу! – панаму и сандалий с оторванным ремешком. Сама же Ляля, ревя басом – голос у неё был в Катю, сидела на лавочке за голубеньким забором, и незнакомая женщина мазала ей колени «бриллиантовой зеленью».

Поглядев на воображаемую Лялю в зелёнке, сёстры прошли ещё немного и остановились на перекрёстке. Открывшаяся за поворотом дорога текла между заборами, плотно засаженными от пыли тенистым орешником, бузиной и колючим серебром облепих. По ней, пешком или на машине, они добирались до своего участка и обратно вот уж семьдесят лет кряду. Потянуло тоненько и грустно печным дымом.

Когда до поворота на просеку осталось метров пятнадцать и завиднелась уже на взгорке подновлённая палатка дачного магазина, пришлось взять передышку – у старшей сестры зазвонил телефон. Катя, сердясь, принялась выкапывать его из набитой сумки. Опоздала, но не успела надуться всерьёз – перезвонили.

Катя ткнула указательным пальцем в кнопку и, поднеся телефон к уху, грозно объявила: «Слушаю!» Звонила Ляля - проверить, благополучно ли доехали мать с тёткой.

В последнее время Лялины звонки вызывали в Танюше тревогу. У тревоги этой была причина, но Танюша её забыла и каждый раз пыталась заново понять - отчего так стиснуло сердце? Вот и теперь, сдвинув домиком брови, Танюша с волнением вслушивалась в разговор сестры, пока не вспомнила. Ну конечно! Ляля ведь продаёт дачу!

Когда прошлой весной зашел разговор о продаже, сёстры посовещались и одобрили Лялину мысль. Действительно, разумно! У Лялиного мужа участок на Иваньковском водохранилище. Уже достраивают коттедж. Будет зимний водопровод, удобства, и для матери с тёткой – по комнате. Пусть живут припеваючи, если захотят – и зимой. А главное, Ляле не придётся разрываться на две дачи. Она и так загнанная!

Правда, к Танюшиной радости, покупатель до сих пор не был найден, и, как уверяла Ляля, вряд ли найдётся в зиму. Да и вообще, найдётся ли? – сокрушалась племянница, - На рынке недвижимости сейчас никакого движения!

Танюша не могла знать наверняка, но сердце радостно подсказывало: не найдётся, даже не беспокойся! Как будто неизвестный ангел или иная добрая сила укрыла их с Катей и не давала в обиду. Ничего, доживут спокойно на родном куске земли, а потом уж Ляля пусть продаёт, что хочет.

И всё-таки, от Лялиных звонков сердце Танюши всякий раз ощущало укол и, как на качелях, «ухало» вниз.

Пока сестра Катя, набычив лоб, слушала затянувшуюся речь дочери, Танюша распутала верёвочку, стягивавшую мешок сумки-тележки и, достав банку с варёным минтаем, пошла к палатке «Продукты». Покликала кошку в оконцах фундамента, затем прошлась вдоль забора в облетелых кустах. Ни желтой кошки, ни предполагаемых котят не обнаружилось. Танюша высыпала рыбку под забор и заторопилась к сестре. Катя, опершись о ручку тележки, сердито ждала её у поворота на просеку.

- Катюш, ну что там Ляля? – спросила Таня, перехватывая сумку.

Сестра не ответила. Стиснув в жилистой руке заранее приготовленные ключи, она свернула в переулок и первой прошествовала к калитке. Танюша, громыхая тележкой, шла следом.

В родном переулке застоялся ветхий осенний воздух. Пахло грибами и сырым деревом – но так нежно, слабо, что трудно было понять, есть ли эти запахи на самом деле или пришли из памяти. Танюша боялась, что эта робкая осень с бледным, тонюсеньким, как переводная картинка, небом окажется испорчена Катиной ворчнёй.

- Катя, ну на что ты обиделась?

Сестра лягнула в сторону Танюши локтём – отстань!

- С Лялей поругались? Скажи – я же волнуюсь! – просила Танюша.

Катя молча старалась вправить в скважину калитки старомодный проржавленный ключ.

2.

Жизнь младшей сестры в тени старшей была хорошей, безбедной. Постеснявшись претендовать на «худграф», Танюша пошла на филологический и всю жизнь проспала учительницей русского под крылом отца, а затем и Кати, занявшей вслед за ним пост директора школы.

Когда незамужней Танюше стукнуло тридцать восемь, Катя принялась убеждать её родить, и даже бралась всё устроить, но Танюша запаниковала. И, конечно, жалела потом, но не слишком.

Дружные всю жизнь несмотря на разницу в характерах, в старости сёстры и вовсе срослись. Танюша жила в родительской двухкомнатной квартирке, когда же умер Катин муж, перебралась к сестре, чтобы той с непривычки не было пусто в доме, да так и осталась.

Родительскую квартиру решено было сдавать на подмогу всем ближайшим. Свою часть денег от аренды Танюша откладывала, чтобы, в случае чего, «не быть обузой», и по самостоятельному житью не скучала совсем. Здесь, у Кати, она уютно чувствовала себя мышкой, устроившейся на зиму в корнях могучего дуба.

С приходом весны, обычно на майские праздники, мышку перевозили в поля вместе с дубом. За рулём была Ляля, теперь уже пятидесятилетняя Катина дочка. Она доставляла своих старушек на дачу и увозила уже в сентябре.

Ляля не унаследовала изящного сложения ближайших родственников и уродилась богатыршей. У Танюши по этому поводу имелась гипотеза: быть может, комплекция племянницы явилась неожиданной формой, которую принял в потомстве мощный голос Кати? Богатырша проведывала старушек не реже раза в неделю, готовила, мыла полы, поливала огород и, лишив их дня на два всякого стимула к действию, уносилась прочь по своим делам, непременно со свертком садовых цветов на заднем сидении – сирени, пионов, цинний или астр, смотря по сезону.

- Вы мои цветочные феички! – говорила она, на прощание обняв обеих, а затем оборачивалась от калитки и долго, по-особенному, смотрела на мать.

- Танюша, следи за мамой! – всякий раз просила она, - Не давай ей пахать. И никаких походов по грибы!

Танюша не обижалась, хотя была слабее Кати, и ноги уже держали неважно, и голова туманилась. Всё-таки, не она родила Лялю, не она сидела с ней ночи, когда та болела. Зато на родительских собраниях Танюша всегда подменяла сестру. Кате как директору было бы неудобно.

Польза от пребывания сестёр на воздухе выражалась в хорошем давлении, крепком, по сравнению с городом, сне и бесчисленных банках клубничного, крыжовенного и надоевшего смородинового варенья. В грибные года закрывали и грибы, а вот возню с огурцами уже несколько лет как бросили. Ляля привозила их с рынка.

Танюша не любила заготовки. Ей больше нравилось ухаживать за цветами. В садовых супермаркетах Ляля покупала для тётки клематисы, расцветавшие гигантскими лотосами, и сортовые гортензии – обновить гардероб старого сада. Но всё это, если и приживалось, оказывалось на вторых ролях, загороженное диким жасмином или вовсе сосланное за дом. Танюша распределяла цветы в саду, как игрушки на ёлке. Чем раньше из детства ты помнишь её, тем дороже она глазам и сердцу.

Как зимой из темноты шкафов появлялись и оказывались на лучших ветках орехи из ваты и фольги, хрупкие прожекторы и гирлянда пожелтелых флажков, так же летом из чёрного, напитанного дождями небытия возрождались и царствовали в Танюшином саду нарциссы без махровости, «сорняки» в виде купавок и мамины простые розовые пионы.

Когда Катя справилась, наконец, с калиткой, и сёстры вошли в сад, Танюша первым делом проведала цветники. Ещё боролись за жизнь поздние, общипанные затяжными сентябрьскими дождями флоксы и астры, а по краю дорожки дивно цвели пряно-душистые бархатцы. Остановившись перед высоким бордовым георгином, Танюша вгляделась и ахнула – до чего похож на Катину голову!

На садовом термометре, прибитом к стене дома, чёрный столбик добрался до плюс двенадцати. Сёстры постояли у крыльца, наслаждаясь окончанием дороги, и вошли в дом.

Внутри оказалось холоднее, чем снаружи. Не прошло и месяца после завершения сезона, а летний мир дома в отсутствие хозяек уже успел вывернуться на зимнюю изнанку. Комнаты пропахли нежилой сыростью.

Танюша воткнула в розетку шнур обогревателя и, найдя на подоконнике одеколон «гвоздика», каким они с Катей по старинке распугивали комаров, сбрызнула комнату. Запахло июнем, длинными днями с дождичком.

Повеселев, Танюша заглянула в мутноватое зеркало шкафа и неожиданно себе понравилась. Свое лицо она уже давно различала смутно, а потому ей было легко представить, как здесь, в родительском доме, лик души пробивается подобно подснежнику из-под ноздреватого наста старости.

Прищурив правый глаз, тот, что почти не видел и только сбивал с толку левый, Танюша заметила: прядки у лба стали тоненькими, выбились из причёски, как в детстве, когда примеряла доставшуюся от Кати великоватую школьную форму. Танюша улыбнулась мутному отражению и, заправив за ухо школьную прядь, пошла к сестре.

Катя на кухне молча выкапывала из сумки и клала на стол примятый хлеб, сыр и творог в пластиковым корытце.

- А может, на веранде перекусим? Там хоть солнышко! – сказала Танюша и сняла с гвоздика хлебную доску с одноглазым клоуном. Лет сорок назад его так и не закончила выжигать Ляля.

На веранде пол замело листвой, и солнце било косо, как дождь. Красные листья девичьего винограда, оплетшего дом, светились в лучах весёлыми витражами.

Танюша резала хлеб, а прибавивший силу ветер кружил ей голову, слегка сбивая наклон руки, так что ломти сверху выходили толще, чем снизу. В качке этой Танюша вспомнила, как в молодости, далёкой, но теперь волшебно приблизившейся, они с Катей плыли на теплоходе из Москвы в Ленинград, и ветер бессовестно разорял прически, уложенные для вечерних танцев в кают-компании.

Танюше захотелось узнать – помнит ли Катя? Прищурив незрячий правый глаз, она поглядела на сестру.

Катя хмуро жевала бутерброд. На её бордовой голове торчал сердитый петушиный хохол, но Танюша сейчас ни за что не посмела бы поправить его - можно схлопотать по руке.

- Катя, ну что ты сердитая такая, ей-богу! Болит что-нибудь? Опять коленка? – спросила Танюша.

Катя фыркнула и, взяв свою чашку, валко прошествовала на кухню.

Нет, не в коленке дело! – поняла Танюша и затревожилась, - Так же вот непроглядно Катя молчала, когда в школе путём нехитрой «подсидки» её вытолкнули на пенсию, и когда в больнице, где оказался с инсультом муж Серёжа, врач сказал, что рассчитывать на поправку не стоит.

- Катя, что-то у Ляли? Говори сейчас же! – брякнув на кухонный стол поднос с посудой, решительно сказала Танюша. Подождала, глядя, как сестра копается в холодильнике, и смирилась:

- Ну ладно, я тогда пойду пока флоксы срежу. А вот астры срезать или жалко? Пусть ещё порадуются?

Танюше нравилось обрезать под зиму цветы. После такой работы недели две потом будут болеть пальцы, зато вид пустых цветочных гряд сразу перекидывал мостик в апрель, в те таинственные и счастливые дни, когда под снегом обнажается земля в прошлогодней соломе. Щелкая секатором, Танюша представляла себе, как в старых гнёздах весной родятся крепенькие и остроклювые птенцы-ростки, и ей было весело.

Но сегодня весеннее настроение не коснулось Танюши. В оголённых грядках и кучах срезанных стеблей она увидела скорое безлюдье, порошу, хруст заледенелой соломы под лапами кошки, и затем снег. Много снега, замотавшего дачный мир в кокон. А над коконом - Новый год, звёзды и десяток далёких салютов… После Рождества Танюшина фантазия кое-как добралась до крещенских морозов, а там зима заглохла. Сколько Танюша ни старалась подтолкнуть круговращенье, ей так и не удалось пробиться к февральскому солнцу.

Зловещая причуда воображения напугала её. Желая как-нибудь вырваться из мёртвой точки зимы, Танюша бросила секатор и, распрямив спину, огляделась. Пёстрое увядание – желтое, рыжее, багряное – переполнило сад и весело блестело на солнце. Танюша сняла с куста смородины рыжий дубовый лист, прилетевший от соседей, такой блестящий, медовый, что захотелось лизнуть его. Вспомнила про петушки и улыбнулась.

Охота за леденцами из жженого сахара была одной из восхитительных забав детства. Их привозили в продуктовую палатку скудными партиями, приходилось караулить машину и, едва заслышав знакомый рёв, мчаться занимать очередь.

Танюша любила гонять на велосипеде с петушком, заткнутым за щеку, что было строго запрещено, дабы во время падения «не проткнуть горло». И любила сберечь пару петушков про запас, окунув головами в чашку и задвинув в дальний угол буфета, как теперь берегла таблетки от бессонницы, чтобы часто не бегать в поликлинику за рецептом. Петушки были гарантом Танюшиного душевного мира, порцией счастья, приняв которую можно было поправить самую грустную грусть.

Когда росла Ляля, стаканчик с букетом цветных леденцов всегда стоял на витрине палатки, но лет пятнадцать назад интерьер магазинчика обновили, и стаканчик исчез. С той поры Танюша не вспоминала про петушки. Теперь же вспомнила, и сразу во рту стало сладко.

С углублением в старость Танюшу начали посещать детские мысли: вдруг, если совершить какое-нибудь волшебное действие, прошлое впустит её в себя? Случаются ведь с ней по утрам «прозрачные» сны, яркие и настоящие, как жизнь в юности.

Танюша уже несколько раз, не то чтобы всерьёз, а так, из баловства, пыталась развернуть ход времени. Однажды ходила за два километра, в сосны, и накопала там специальной красной глины, из которой в детстве лепили игрушечную посуду. Принесла и, с трепетом узнавая скользящий податливый материал, слепила чашку. В другой раз холодным августовским утренником тайком от Кати залезла в дачный пруд и сорвала кувшинку. Лет шестьдесят восемь назад точно такая же была у неё в венке!

И вот теперь Танюшина жажда чуда зацепилась за петушка. Сбегать в магазин и с добычей расположиться в мамином кресле! Быть может, через вкус леденца удастся проскользнуть, как через тайную брешь с заборе, и увидеть старый сад, маму, латающую за столом дочкину лопнувшую при падении с велосипеда юбку.

3.

Сказать Кате про петушки было нельзя - начнет ругаться, что впала в детство. Но можно пообещать к ужину блинчиков и отпроситься в магазин за сметаной.

Танюша сняла садовые перчатки и пошла к дому. Переобулась на крыльце, вошла на кухню и, скособочившись от изумления, осела на табурет. Сестра Катя снимала с полок родительского буфета неприкосновенные семейные сокровища.

Расположение посуды на пробуравленных червячком полках старого и любимого буфета было раз и навсегда установлено мамой. За тридцать лет, прошедших после её смерти, буфет стал чем-то вроде музейного экспоната, существующего для памяти и любования. Единственное, что позволялось – протереть пыль или взять кое-что из посуды для праздничного стола – с тем, чтобы потом аккуратно вернуть на место. Да и пыль Танюша стирала только недавнюю, старинную же берегла. Забившийся в щели тонкий войлок пыли и сора напрямую связывал её с днями детства. Не того ли печенья крошка белела в нём, что папа привез в нарядной железной коробке на Танюшино шестнадцатилетие?

И вот - сегодня Катя сошла с ума! На обеденном столе в корзине для яблок, обернутые в кухонные полотенца, были сложены блюда, салатники, супница, соусница, железный кофейник, похожий на лейку, и цветастая эмалированная ваза с надписью: «10 лет Великой Победе».

Танюша в страхе уставилась на опустевшие полки.

- Катя! Ты что делаешь! Зачем разоряешь мамино!

- Затем, что Ляля дом продаёт, - буркнула Катя, - Завтра утром продаёт! Всё!

- Как же завтра? Ведь и не приходил никто, не смотрел! – не поверила Танюша, но, встав с табуретки, уже протянула руки – помочь сестре переставить посуду.

- Эгоистка, - пробасила Катя, сняв пыльную синенькую тарелку и щупая пальцем скол, – Не могла подождать, пока мать умрёт. Продавать ей надо! – и, нахохлившись сердитой вороной, обернулась на Танюшу, - Не трогай тут! Перебьёшь всё! Руки ведь крюки! Иди лучше картины сними. Большую не трогай – снимай пока маленькие!

***

И дорожная тревога, и застрявшая в январе зима – всё объяснилось разом. Продаёт!.. Нет, всё-таки, Танюша не верила! Она хотела позвонить Ляле и спросить сама, но побоялась – а вдруг правда?

Горюя и спотыкаясь о стулья, Танюша обошла дачные комнаты. Её взгляд неотрывно скользил по стенам, сплошь увешанным коллекцией живописных работ. Когда родительскую квартиру решили сдать, кое-что из своих вещей она перевезла на дачу, среди них и картины, которые собирала всю жизнь, по непонятной прихоти, а скорее всего, в память о погибшем призвании художницы.

В основном это были сельские пейзажи и натюрморты с цветами, всё неброско, со вкусом. Танюша знала свою коллекцию назубок, и отчего-то теперь ей казалось, что многого она не досчитывается.

- Катя, а где у нас натюрморт с маслёнкой? – спросила она, в тревоге вернувшись на кухню.

- Что говоришь? – обернулась занятая чайным сервизом Катя и стряхнула тряпку. На Танюшу осела вуалькой прозрачная пыль.

- С маслёнкой не помнишь, где у нас натюрморт? – робея, повторила Танюша.

- Это какой с маслёнкой? Где чашка и синие цветы?

Катя была прекрасным ныряльщиком на глубину их общей памяти. И на этот раз, глянув лет на сорок-сорок пять в прошлое, она вытащила на свет детали картины, виденной сёстрами в одной из галерей Юрмалы.

- Ты ж его не взяла! Всё плясала вокруг, а потом заявила, он, видишь ли, одинокий! Забыла?

Танюша закивала – верно! Вместо грустного натюрморта с маслёнкой она взяла тогда выложенную из янтарной крошки картинку взморья – песчаный скат и три сосны. Янтарная мозаика долго висела на Танюшиной кухне, а потом неприлично потемнела, под песком проступил клей, и Катя, зайдя однажды в гости, волевым решением отправила её в мусор.

- А лыжня между пятиэтажками? Помнишь, двор точно, как у тёти Люси, и в рябинках там закат и лыжня? – спросила Танюша и уставилась на сестру тревожно заблестевшими глазами.

- Господи, Таня, что на тебя нашло! Совсем у тебя что ли маразм? – рассердилась Катя и бросила тряпку на стол, – Ты её обратно сдала! Вон, принесла взамен цветочки! – и махнула лохматой георгиновой головой на корзину анютиных глазок в тёмном багете, висевшую над кухонным диванчиком.

Танюша подошла и присела на диван, под картину, сложила на коленях руки и вгляделась памятью в сине-розовую кривую лыжню между юными, недавно насаженными в хрущевских дворах деревцами. Улыбнулась – и покатилась. Лыжи скользили неважно, снег-то, оказывается, был сыроват! За деревцами открывался школьный двор, и над побеленным, синим от сумерек, зданием школы - ягодно-красный закат в тучах.

Катя, насупившись, гремела сервизом, протирала и укладывала чашки, а Танюша всё сидела со сложенными на коленях руками и, тихонько улыбаясь сама себе, перебирала некупленные картины

В семидесятые была ещё одна, с ёлкой, присмотренная в антикварном магазине. Да – роскошная, нарядная ёлка из Танюшиного детства, с детскими подарками на полу – мишкой, куклой, мячиком, и подписью художника по нижнему краю: «Галочка, скорее поправляйся!» Катя, сопровождавшая сестру во время рискованных приобретений, уже сторговалась, но Танюша вдруг замахала руками и выбежала из магазина. Художник нарисовал эту роскошную ёлку, чтобы порадовать больного ребёнка. Танюша поняла, что не может присвоить себе подарок той девочки. В старинных ёлочных игрушках и в наивном шве на животе мишки жила и с укоризной смотрела на Танюшу грусть о настоящей хозяйке.

Затем она не купила дерзкий профиль арлекина в освещенном окне, и неряшливый городской ноябрь с грязным снегом и вывеской «Булочная», и мальчика, шнурующего на скамье возле талого, в мелких лужах, катка хоккейный конёк, и разбойный ночной троллейбус с россыпью искр над усами, мчащийся едва ли не на одном колесе.

В каждую из этих работ Танюша влюблялась с первого взгляда, но не смела принести в тихий родительский дом, словно бы дом мог испугаться чужого мальчика, троллейбуса или ёлки.

Танюша подняла руки и на миг прижала ветхие ладони к лицу - выключить диапроектор памяти. На миг ей подумалось - это они, некупленные картины, виноваты в том, что её жизнь вышла снаружи такой бесцветной. Маленькой полевой мышкой в корнях чужого величия.

- Катя-Катя, как же так всё вышло! – вздохнула Танюша и поглядела на сестру, - Что же я хорошего-то побоялась?

Катя не всегда умела понять речи младшей сестры, но на этот раз сообразила с полуслова и напрягла все силы – сбросить с души глыбу Танюшиного упрёка.

- Катя-Катя? – негодующе грянула она, – А Катя при чём тут! Совесть есть у тебя! Сколько раз тебе говорили – пойди на переквалификацию! Даже если художником не стала, хоть кружок бы вела! А сколько к людям тебя толкали, на вечера, всюду! И что ты отвечала? Я робкая! Робкая она! – Катя фыркнула и припечатала громовым голосом, - Робость – убожество души!

Приникнув щекой к спинке дивана, будто к родному плечу, Танюша думала, что в её возрасте уж конечно ничего не начнёшь с начала. Если бы она спохватилась хотя бы лет в семьдесят! Ну ничего. Разве ей плохо? Ляля возится с ней не меньше, чем с матерью. Покупает вечно всякую ерунду – порадовать… Танюша всхлипнула. Она и не заметила, что плачет.

- Ну будет, будет тебе слёзы лить! – басом жалела Катя сестру, - Развесим твои картины у Ляли – а там стены светлые, брусовые, комнат много – всё вместится. Ну! Таня! Что ты меня расстраиваешь! Вот погоди, Ляля грозила мольберт тебе купить – вот и купит. Я ей скажу – и купит. Посадим тебя рисовать, чтоб не кисла зря!

- Так глаза уж не видят, – вздохнула Танюша.

Дальше решили работать вместе. Сперва в четыре руки упаковали посуду, а потом занялись картинами.

Взобравшись на кровать, Танюша сняла висевший над изголовьем речной пейзаж. Небо – вечерний Андреевский флаг, и по румяной воде плывёт пароходик.

- А эту мы где купили?

Катя, приняв из рук сестры холст в золотистой раме, вгляделась.

- Кижи! Вон же остров с церковью!

Танюша, прищурив больной глаз, различила здоровым силуэт деревянного храма. А она, по правде сказать, и не замечала - всегда смотрела на пароход.

- А матросика помнишь?

- Какого ещё? Хочешь сказать, помощника капитана? Того, что за мной ухлёстывал? С вихром седым над ухом? – припомнила Катя.

- Ну да… - задумчиво подтвердила Танюша, - А сейчас бы мы по седому-то вихру его не узнали!

Катя строго взглянула на сестру – что за вздор она несёт! – и, сообразив, хихикнула. Уж конечно! Этакие приметы время стирает запросто.

Вот так на тебе! – думала Танюша, удивляясь волшебству прошлого. - Из одной и той же, бок о бок прожитой жизни, у них с сестрой получилось две разных сказки. Ей-то спустя полвека казалось, что вовсе не за Катей, а за нею застенчиво бродил тот морячок.

***

Когда солнце, на глазах наливаясь малиновым, покатилось за ёлки, Танюша вспомнила, что не попрощалась с двумя соседними просеками, где жили приятели её детства, и с водокачкой, окруженной сырым ельником, и с высоковольткой, где всегда жарко и неслыханно много зверобоя и череды.

- Катя, может, пойдём, пройдёмся до водокачки? – позвала она, заглядывая в комнату сестры, и сразу поняла, что спросила зря. Старшая сестра выволокла из-под кровати два папиных чемодана – один с толстыми виниловыми пластинками, другой с коллекцией открыток, - и теперь энергично вытирала с потрескавшегося дерматина пыль.

Танюша пошла одна.

Примерно на полпути к водокачке было маленькое взгорье. Идя по нему пешком, или преодолевая тягунчик на велосипеде, она всегда ощущала накат радости – как от счастливого известия. Если бывало грустно, Танюша специально шла туда, и всегда помогало. «Когда идёшь в гору, получаешь физическую нагрузку, вырабатывается гормон хорошего настроения», - растолковывала ей Катя, но Танюша не верила. Она и вообще не доверяла научным данным, а сами учёные, полагавшие, будто знают что-то наверняка, пугали её совершенным отсутствием чуткости.

У Танюши были свои версии происхождения радости. Что если, во времена Сергия Радонежского, здесь, в загорских лесах, построил келью один из его собратьев и «намолил» горку? Или, может, на сотню метров вглубь под Танюшиными ногами мчится сильная и радостная подземная речка с живой водой?

Потоптавшись на пригорке, Танюша дошла до водокачки, подождала, пока ельник слижет остатки малинового варенья – и, обернувшись, не различила дороги. Мрак, слепой и глубокий, как обморок, застилал путь. Врач как-то объяснял ей, что палочки, или колбочки, Танюша не помнила точно, уже «засахарились» совсем, поэтому в сумерки надо быть осторожней.

Держась за едва различимый над забором огонёк в чьём-то окне, Танюша робкой ощупью двинулась к дому, и почти сразу услышала вдалеке Катин бас.

- Таня! Ты где! Куда тебя шут понёс! - грозно трубила сестра.

У мамы был голос глухой и тихий, Танюшин. Если случалось позвать дочерей громко, она отчаивалась и вместо клича получался тоненький плач. А Катя пошла в отца. Её вопль, как маяк, пробил мрак «куриной слепоты».

- Катя, ну что ты кричишь! – отозвалась Танюша, радостно прибавляя шаг, - Я что, маленькая, потеряюсь?

Вечер прошел тихо. Про утрату дачи не говорили, не ахали и не плакали, копались молча в шкафах и на полках. Ляля велела собрать всё важное, а уж громоздкое и мало ценное она увезёт потом. Устав, Танюша легла в своей неузнаваемой без картин, похожей на пустую коробку комнате. Катя за стенкой включила телевизор. В детстве Танюша любила засыпать под тихие голоса родителей. И теперь, под бормотание Катиной передачи, ей вспомнился вдруг весело и ярко первый семейный телевизор с линзой. За ним – перепрыгнув через года - следующий, и ещё один.

Странные эти существа – телевизоры – таинственными друзьями, вроде Оле-Лукойе, заходили в Танюшины мысли и вновь исчезали. Вслед за послевоенным явился любимый чёрно-белый «Темп». Он по сей день стоял в кладовке. Танюша опасалась, что в нём давно уже гнездовье мышей. А вот последовавший за «Темпом» цветной «Рубин», сильно дававший в красное, ещё в прошлом веке свезли на свалку, как и маленькую «Юность», и первый импортный «Фунаи».

Наконец, Катя угомонилась. В тишине слабо гудел обогреватель, и ветер вспыхивал Танюшиными любимыми средневековыми порывами – такими уютными, когда в доме тепло. Пару раз по крыше стукнули и скатились яблоки. «Завтра надо не забыть, собрать нападавшую антоновку!» – подумала Танюша и снова, уколом в груди, вспомнила о своём несчастье. Вот и не будет больше у них с Катей яблок по крыше, дружных поисков в траве под деревьями и возгласов, если нашлось большое румяное, без «бочков».

Конечно, нельзя в таком возрасте быть эгоисткой, - засыпая, корила себя Танюша, - Пройдут года, у новых людей вырастут новые яблони. Недавно Ляля доложила: посадили на Иваньковско участке восемь саженцев. Штрифель, белый налив, коричное…

4.

Восточное окно Танюшиной спальни хорошо было тем, что поднимало хозяйку лучше любого будильника. Будильник можно выключить, а от звона солнца никуда не деться.

Когда Танюша проснулась, в соседней комнате уже возилась Катя, открывала и захлопывала дверцы шкафа, двигала ящики комода.

«Значит, всё-таки продаём! Ах!» - вспомнила Танюша и в тот же миг почувствовала воодушевление, предпраздничный гул сердца. Как будто продажа участка стремительно приближала её к чему-то главному в жизни. Первый бал Наташи Ростовой, или, может, путёвка в круиз по рекам вселенной! Так скорее же паковать чемоданы!

Одевшись, Танюша вышла в сад и испугалась в первый миг, что оглохла. Никогда ей ещё не доводилось слышать такого беззвучного осеннего солнца. Сухие листья лежали не шелохнувшись на траве и дорожках, ни один не кружил в воздухе, смирно стояли кусты и яблони, и подевались куда-то вчерашние сороки. Сад примолк. «Притворился, что его нет! - догадалась Танюша, - Ну конечно, чтобы не забрали от нас. А кому же захочется в чужие руки?» И вдруг с улыбкой подумала: «Не бойся, возьму тебя с собой!»

- Катя, а, может, выкопаем мамины пионы? И примул понемногу – посадим там у Ляли? – спросила Танюша.

Катя со всклокоченной головой цвета «бордо» выглянула в окно и грянула:

- Да бери хоть всё! Ляля сказала – наймёт работника, он нам всё пересадит, что куда скажем.

Брать всё! – Танюша растерялась и оглядела сад. Отцвели «весёлые ребята» - розовые, желтые, красные ромашки с чёрной сердцевиной. Георгины подвяли на первом морозце, угасли настурции, которые летом Танюша ставила в вазу – оранжевым огоньком. Опустела гряда срезанных накануне флоксов. Но как будто что-то стряслось с Танюшиным зрением – ветхая сетчатка преобразила сад. На тихую желто-голубую осень нашла зелёная и розовая волна июня.

Танюша присела на корточки и с изумлением увидела, как на одном кусочке земли единовременно расцветает всё, чем когда-то любовалась их дружная родительская семья. На лесной, не обработанной ещё поляне явились ландыши пятидесятых, затем пришли пионы и утопили Танюшин взгляд в своём душистом пенящемся ситро. И сразу же из розовой пены родилась невысокая разлапистая ёлочка. Пробыла один миг и, потускнев, уступила место белой сирени.

Танюша, прищурившись, разглядывала колебания образов. Вот как всё оно не пропадает, что вырастил, умещается в тесноте, да не в обиде! А если бы и мама с папой явились за столом, как цветы, – вот бы и их взять с собой! - подумала было Танюша, но сразу оборвала мечту, испугавшись, что мама расстроится, заплачет, увидев свою дочку в обличии ужасной старухи.

Танюша взяла с собой и ёлку, и пионы, и срубленную лет двадцать назад любимую папину липу, и георгины, похожие на Катину голову. Постепенно сад беднел и скудел, как дом, из которого выносят мебель. Вскоре там, где белел чайный стол, по-старинке застеленный скатертью, и радовалась ёлка, как радуется собака собравшейся за столом семье, снова возник облетелый шиповник, гортензия и Катины ярко-лиловые боты, выставленные на просушку. Танюша вздохнула. Нет, она ещё не сошла с ума.

- Катя, а как же, всё-таки, они покупают, не поглядев? – спросила Танюша у Кати, разбиравшей в галошнице на крыльце старую обувь.

- Да видели уже сто раз, - буркнула Катя, - Они рядом живут. Помнишь Веронику? Внучку исторички? Они с Лялей всё дружили. Вот она, для сына хочет взять.

Танюша не помнила никакой Вероники, но в уме её отозвался и улыбнулся схемой настройки телевизор семидесятых «Темп».

- Ну что зря толчёшься! Поди посмотри, может, Ляля едет! Звонила, сказала, уже переезд проехали!

На скамейке за забором, придуманной специально, чтобы передохнуть с дороги – прежде, чем начнётся борьба с заржавелым ключом – уже лежал, приготовленный Катей, чтоб не забыть, свёрток срезанных флоксов.

Танюша потрогала сухой и серый, давно не крашенный столбик калитки и, вздохнув, приложилась губами - как будто поцеловала свою закончившуюся жизнь. «Ну, пока!» - сказала она негромко и, выйдя на угол переулка, вгляделась - не появится ли красненькая, как боярышник в сентябре, машинка Ляли?

Танюша смотрела минуты две, пока не заслезились глаза, и вернулась на участок, кое-что вспомнив. Надо было взять из сарая фиолетовое в мелкую чёрную точку, эмалированное ведро, в котором обычно солили чернушки.

В пору урожая это ведро превращалось в колдовской чан с осенней закваской. Даже страшно подумать, что эту скользкую, хрустящую и солёную, с налипшими хвоинками, осень они будут есть с картошкой. Вот ужас! Может, от того и усугублялась старость, что каждый год они трескают закваску, принадлежавшую осени.

Танюша представила себе, как чужая, но смутно знакомая – может быть, уборщица из школы? – старуха пробирается по перелескам и кладёт в каждую рощу, в каждый ельник – по ложке чернушек из эмалированного ведра.

- Катя! А ведро бы нам из-под чернушек не забыть! – крикнула Танюша в окошко, где виднелся бордовый кок сестры.

Катя шатучим, очень сердитым шагом, с парой летних туфель в руке, вышла на веранду и остановилась, желая что-то сказать, но тут загудел клаксон. Подъехала Ляля.

Сёстры порывом, наполнившим юной тревогой старые лица, заторопились навстречу и, немного не добежав до калитки, затормозили. Вместе с их большой доброй Лялей в калитку вошла худенькая женщина в джинсах, с черной стрижкой лепестками – как будто цветок обгорел. Она обвела сад дугой взгляда и улыбчиво поклонилась сёстрам, особенно Танюше.

- Татьяна Васильевна! Екатерина Васильевна! Как я рада вас видеть!

Ляля бросила сумку на крыльцо, поцеловала мать и Танюшу и, широко улыбнувшись, представила:

- Ну вот, новая хозяйка! Показывайте, рассказывайте! Вероник, да ты и сама помнишь! Шалаш-то, помнишь, где был? Вон, ёлка там росла! Лет сорок прошло?

- Тридцать пять, - сказала Вероника и, чутко взглянув на Танюшу, словно спрашивая разрешения, прошла за Лялей в сад.

- Ну! Что тебе показать? – гремела Ляля, - Вон душ, хороший. Сарай опять же. Там Димка полки новые навесил. Антоновка – зверь! Собирать не успеваем. Ну, сама видишь.

- А там вон, по канавке, у нас нарциссы, - кивнула Танюша в глубину участка, - Папа очень любил весенние цветы – мы всегда их много сажали. Вот весной приедете – вся канавка будет белая, по обеим берегам. А ветер дует – они качаются, и прямо кажется, что звенят… - Умолкнув, Танюша мысленно вгляделась в армию странных принцев, чистеньких, в золотых коронах.

- Таня, ну ты что говоришь! Это когда было? Мы канаву когда засыпали! – сердито сказала Катя, - Ляля туда кувыркнулась - сразу и засыпали! Ну!

- Тёть Танюш, а нарциссы у нас вот же, у крыльца! – бодро прибавила Ляля.

Танюша сконфузилась, быстро заправила за ухо белые стриженные «под каре» завитки и отступила за широкую спину племянницы.

Энергично рубя ладонью, Ляля показала Веронике уличный кран под новым навесом, и сад камней с хостами, устроенный Лялиным мужем Димой. Хосты подвяли на первых заморозках, а камням ничего не сделалось – практично! – объяснила Ляля.

Затем направились к старому, но ещё крепкому сараю, за которым Танюша пыталась как-то разводить чернушки, но, несмотря на все старания, вырастали одни вездесущие свинухи.

Чёрный Вероникин цветок кивал и покачивался. Лица новой хозяйки Танюша не различала, но ей казалось, что оно печально, и что Веронике не очень-то нравится поверхностный Лялин рассказ. Это и понятно. Будь покупательницей сама Танюша, ей, конечно, захотелось бы узнать тайну участка, может быть даже выведать пароль, волшебное слово, в ответ на которое лучше растут цветы. Маминым пионам и розам, к примеру, нужно почаще говорить: «Ах вы мои родные, хорошие!» А вот однолетки вроде астр или «весёлых ребят» не столь душевны - они больше ценят простую похвалу красоте.

Следуя за экскурсией, Танюша натыкалась на милые призраки. Её чуть не сбила с ног стая крупных, с упругими листьями, желтых ирисов, росших в низинке, той, что в семидесятые Катин муж засыпал машиной земли. Затем она чуть не боднула лбом черешню, блиставшую в их с Катей детстве несметным числом рубиновых подвесок. Давным-давно черешня вымерзла и была срублена, но осталась с семьёй в виде изящной лавочки. На ней Ляля с подружками игрывали в дурачка, пока дожди не обратили лавку в труху.

О каждом из призраков, робко перебивая Лялю, Танюша давала историческую справку, и все слушали её – Катя сердито, Ляля с терпением, Вероника – озабоченно сдвинув чёрные брови-ниточки.

Обойдя участок, вернулись к дому.

- А тут была большая липа! – напоследок спохватилась Танюша, указывая на куст жасмина перед крыльцом, – и под ней у мамы был стол. Катя гусениц боялась, а я нет, я всех их любила, и гусеничек, и жучков всяких, и червей дождевых. И вот тут мы вечером пили молоко.

Она разводила руками, рисуя липу и стол, и маму, и живописный, белый с голубыми бликами кувшин.

- Давайте присядем! – сказала Ляля, принесла в богатырских руках с веранды стопку сложенных друг в друга садовых пластмассовых кресел и вмиг расставила на выметенной земле дворика.

Вероника села на край кресла, тихо и как будто строго глядя на крыльцо, уставленное Катиной недоразобранной обувью, волнуя Лялю своим молчанием.

- Вероничка, что, не понравилось? – с тревогой спросила та.

- Понравилось конечно! Здесь у вас такая красота неземная… - проговорила Вероника грустно, как будто сама с собой, и вдруг участливо повернулась к Танюше:

- Татьяна Васильевна, а помните, как вы меня позвали на последнюю серию?

- На серию? – переспросила Танюша, робко подавшись вперёд, чтобы лучше слышать.

- Мне было одиннадцать лет, детский фильм, чехословацкий, про сказочную принцессу и парня из нашего времени, про их любовь. Помните?

Танюша смутилась. Если б Ляля не сказала, она не вспомнила бы даже, как звали эту девочку. Теперь ей, наверно, уже за тридцать… Ах нет, пятьдесят! Они же с Лялей ровесницы.

- У нас не было телевизора, и меня Ляля позвала. А я тогда вдруг вообразила себя этой принцессой. Просто грянуло что-то - как первая любовь. Влюбилась в этот фильм. Там было четыре серии. Три дня мы смотрели, а потом Екатерина Васильевна с Лялей уехали в Москву. Я помню, был дождь, холодно. Мы с мамой сидели дома. Я хотела попросить, чтобы она у вас узнала, может, вы меня пустите на последнюю серию? Но меня так воспитывали, я привыкла со всем смиряться. Никогда за себя не боролась. Я смирилась. И вдруг – у калитки кто-то зовёт! А это оказались вы, Татьяна Васильевна. У нашего забора, под зонтиком. Вы сказали, что будто бы Ляля, хотя и уехала, но велела меня позвать на четвёртую серию. Придумали, конечно. И вот, я помню, как у вас на диванчике перед телевизором просто сидела, обмерев, - что сейчас начнётся мой фильм. А вы на кухне что-то там делали, и принесли мне морковку.

Танюша смотрела в размытое лицо незнакомой женщины, силясь узнать черты давней Лялиной подружки. По правде сказать, она очень смутно помнила эту историю. Да, вроде бы что-то Ляля с девочками смотрела. И да, всё лили и лили дожди, вечные плюс тринадцать. В те годы были такие сырые лета!

- Ну, я пойду! – улыбнулась Вероника, поднялась и, не торопясь, но и не медля, обыкновенным шагом, пошла к калитке.

Сёстры переглянулись.

- Ох ты господи! – воскликнула Ляля и бросилась догонять сорвавшуюся добычу.

На улице, в десяти шагах от калитки, женщины остановились поговорить.

- Ляля, тебе очень надо продать? – спросила Вероника, - Ты извини, что я с такими вопросами, но это важно. У тебя прямо жизненная необходимость?

- Ну, что значит, жизненная! – удивилась Ляля, - А куда нам две дачи? Я разрываюсь просто. И у мужа строимся, на Иваньковском, и за этими двумя кукушками надо следить – как я их тут одних оставлю?

Вероника бросила быстрый взгляд на затаившихся у приоткрытой калитки старых цветочных фей. Вежливое спокойствие на её лице поколебалось.

- Ляля, я не буду покупать, прости! – твердо проговорила она, - Я бы купила не раздумывая, меня всё устраивает. Но не буду! - и, уже не скрываясь, возмущенно взглянула в лицо растерявшейся Ляли, - И на тебя я удивляюсь! Как же можно!

- Вероничка, ты о чём? Про что хоть речь? – оробела Ляля.

- Голову включи, бессовестная! – сказала Вероника и быстро пошагала прочь.

Ляля открыла было рот, но ничего не смогла сказать, только нервно передёрнула плечами. Обернулась на мать с тёткой – те подслушивали, приоткрыв на щелочку оплетенную виноградом калитку – и медленно прошла мимо них в сад.

Танюша с Катей встревожено переглянулись и молча двинулись следом.

По изменившейся походке, утратившей грузность, и приподнятой голове было видно – что-то случилось с Лялей. Может быть, щелкунчик стал принцем, или гадкий утёнок нашел своих лебедей? Не выдерживая преображенья, Ляля осела в садовое кресло и жалобно поглядела на своих цветочных фей. Мама покрепче, хотя и старшая, а Танюша совсем уже истончилась, парит.

- А это ведь Верочка – я вспомнила теперь! – подходя к племяннице, виновато сказала Танюша, - Неудобно, что сразу не узнала! – и вдруг нервно рассмеялась, - Ляля, Катя, представляете, а когда она вошла, с причёской такой, мне почудилось - это моя смерть пришла. Правда-правда! Чувствую – надо давать отчёт, что я тут нажила! Ну и давай ей выкладывать, что на душе, про мамин стол, про нарциссы! Ляля, это, может, я всё испортила?

- Балда ты! – сказала Катя.

А Ляля вдруг сморщилась, как будто проглотила горькое, и, промакнув большим и указательным пальцем уголки глаз, решительно поднялась из кресла.

– Ну, чего смотрите! Распаковывайся, братва! Отбой!

Под вечер, когда отгремели вырвавшиеся, наконец, упрёки и оправдания, Ляля за чаем плакала горьким басом: «Ироды, ну что же вы не сказали по-человечески! Надо было так и сказать: не хотим продавать, не можем! Господи, да пропади оно пропадом! Ну что я вам, зла желаю? Не люблю я вас, не трясусь? Только и прыгаю – как там моя мамочка! Как моя Танюша! Совесть у вас есть?»

После чая Катя с Лялей принялись разбирать вещи, а Танюша, прислонившись к углу дома, махнула седенькими ресницами – и весь её сад радужной стаей выпорхнул, дал птичий круг над домом и осел по родным местам. Ёлочка – в серединке, липа – над маминым столом, пионы, золотые шары и весёлые ребята – вдоль дорожек. Всё, что она сегодня так заботливо собирала с собой, возвратилось на место без царапин и замятин, целое.

5.

Когда Танюша проснулась, был двенадцатый час. Солнце не разбудило – за ночь его затянуло облаками, и даже покрапал дождик. Из форточки дуло сырой осенью. Картины, развешанные по прежним местам неизвестным волшебником, должно быть, Лялей, показались Танюше смущенными, прозябшими на ветру, как будто их только что привезли с выставки.

Прислонённой к стенке осталась одна картина - та, с теплоходом, что висела над кроватью. Видно, Ляля пожалела будить тётку. Танюша взяла её, взобралась на кровать и, вытянув сухие руки, пошаркала рамкой о стену. Наконец верёвка зацепилась за гвоздик. Отойдя к окну, Танюша полюбовалась. Всё было в порядке: закатное солнце серебрит онежскую воду, кораблик плывёт.

На мгновение у Танюши замерло сердце – нет ли у неё билета на этот рейс? Нельзя ведь целую вечность отсиживаться на даче! Хочешь-не-хочешь, а однажды придётся выбраться, посмотреть мирозданье!

Танюша подошла поближе, улыбнулась теплоходику и подумала: это будет так! Молодая, в послевоенном платье, она прибудет на пристань и улыбчивый парень в тельняшке примет её багаж.

- Осторожно! – скажет Танюша. – Там картины.

- Не беспокойтесь! Доставим в целости! - и, закружив чемодан в воздухе, швырнет за борт, прямо в серебрящуюся воду. Танюша испугается, но сразу поймёт: значит, так нужно.

Пройдёт немного времени, пассажиры разберут вещи и отдохнут, потанцуют в кают-компании. А на следующий день теплоход пристанет к чудесному берегу, и, одна за другой, как анфилада комнат, перед смущенными путешественникам откроются ненаписанные картины – те, что Танюша в юные годы набросала в блокноте или просто выдумала в голове. В них можно будет войти, как в сад или город, пройтись по улице и поздороваться как ни в чём ни бывало с мальчиком Витей, другом детства, и даже потрогать руль его красного велосипеда. Или заглянуть в акварельный сосновый бор, нарисованный Танюшей ещё в школе, и, дойдя до конца тропы, узнать, что светлеет там за деревьями – Балтийское море или, может, огромное чистое русское озеро? А потом осторожно проникнуть в хрупкий карандашный набросок дачного сада, где за столом вокруг лукошка с ягодами Танюше позируют мама, папа и Катя. И обняться всей кучей.

Когда Танюша вышла на кухню, Катя и Ляля допивали чай со свежими сырниками. Ещё пахло разогретой сковородой, на которой Танюше оставили её долю.

- Ну что, жива после стресса? Корвалолу тебе на надо? – спросила Катя, с недоверием глянув на сестру, а Ляля проворно вскочила и налила Танюше чай.

После завтрака племянница, румяная и круглая, но сегодня какая-то лёгкая, похожая на ёлочную игрушку, убрала со стола и кинулась осматривать плинтуса. Нужно было отыскать дырку, через которую лезут мыши, а то весной опять убирать помёт – самое нелюбимое Танюшино дело!

Катя, расставляя в мамином буфете посуду, пересказывала бодрым басом прогноз погоды. По радио обещали суровую зиму, и затяжную. У Танюши грустно пошевелилось сердце. А вдруг и правда январь заглохнет где-нибудь на середине? Кто знает, подхватит ли её тогда теплоход?

Полдня прошло в делах по дому – к обеду едва успели вернуть на место собранные вещи. Некогда было погулять. Танюша поглядывала на разгулявшийся листопад из окна, но перед обедом всё-таки вырвалась в магазин. Утром, пока она спала, Катя наковыряла у забора, возле погибшего орешника, горсть опят. Решено было сварить суп, а к супу нужна сметана!

«Покупателей нет – все разъехались. С ноября закрываемся», - сказала продавщица, отпуская Танюше сметану и петушок в хрустящей обертке. И правда, возвращаясь домой, Танюша не приметила вокруг ни одного человека. Никого, кроме сорок. Они хлопотали в безудержно и шумно облетающих деревьях, перепархивали с кроны на крону, по-видимому, недовольные тем, что ветер конфискует их летнее имущество, вспарывает перины, срывает шторы.

После обеда Танюша вытащила из кладовки в сад мамино старинное раскладное кресло с подлокотниками. Раздвинула конструкцию и осмотрела сохранность. Материю они с Катей меняли уже не раз, последний – лет десять назад, так что гобелен успел пообтрепаться. К тому же на подлокотнике потерялся шуруп, надо будет сказать Лялиному Диме – пусть починит.

Установив кресло так, чтобы видеть небесное озеро между деревьями, Танюша устроилась в провисшем гамаке кресла и, сунув петушка в железный завиток подлокотника – не хотелось пока что сладкого - стала ждать журавлиный клин.

Уже две вереницы осенних странников пролетело над Танюшей – но глаза были слабы и слух не различал курлыканья. Танюша распрямилась и вытянула шею. Крупная чайка, прилетевшая с плотины неподалёку, сделала круг и, гордо блеснув над ельником нездешней своей белизной, выпрямила полет. «Матросик нам с Катей прислал почтового голубя!» - решила Танюша и, блаженно зажмурив глаза, взмыла в поднебесье, догонять чайку.

Сперва в животе защекотало, а затем, нырнув и вынырнув откуда-то сбоку, Танюша увидела осеннюю крону липы, и под нею - мамин чайный стол со скатертью в горошек. А вот и они с Катей! Два хрупких, похожих на сухие колосья, создания с прозрачными стрекозьими крылышками на ссутуленных спинах, бродят по саду, разглядывая увядающее хозяйство. «Вы мои феички!» - машет из кухни виноватая Ляля.

Катя шуршит палкой в разноцветных, как леденцы, кленовых, дубовых, вишнёвых листьях и вдруг изумлённо склоняется: «Таня! Иди сюда! Крокусы вылезли!» Время летит, не углубляясь в зиму, минуя её по кромке, в обход. Где-то сбоку - дороги заносит снегом, в домах наряжают ёлки, а Кате с Танюшей, чтоб уж не рисковать в их возрасте, дали освобождение от зимы. Ещё день-другой, к ним в сад примчит порывистый ветер с юга и разом выметет все осенние листья. Дожди нагонят ручьёв и утолившая жажду земля пропустит к солнцу красноватые клювы луковичных. По берегу канавки выстроятся принцы в желтых коронах, на участках дадут воду. Всё пойдёт, как обычно, и ничего плохого, что могло бы испугать Танюшу или расстроить, никогда уже не случится.

Конец.

Вернуться к списку